iDiot Daily: неглянцевый журнал

Пройдя инициацию, в течение следующей недели наш маленький отряд больше не встретил ни одного приключения. Прозрачные жёлтые дни текли медленно, как мёд. Экипажи катамаранов распределились сами собой. Те, кто хотел грести как оголтелый, переселились на командирский катамаран, который, в силу спортивного характера его матросов, мы назвали “Дизель Заполярья”. Трое гребцов “Дизеля…” фигачили вёслами так, что вполне могли бы питать небольшую электростанцию. Думаю, их энергии хватило бы на то, чтобы волочь по Зилиму небольшую баржу с дровами.
Наш катамаран, напротив, взял на борт людей философского склада, стремившихся не поднимать ничего тяжелее собственного члена



Командир корабля Ромыч был руководителем попустительского склада и единственные две команды, которые он подавал, были "Нали-вай!" (в понятных ситуациях) и "Уменьшить парусность!". Последняя команда подавалась исключительно в случаях набегающего ветерка. В этом случае, мы моментально бросали вёсла и откидывались навзничь, плывя по воле волн, как сухая коровья лепёшка.
Правый поплавок, на котором сидели мы с Ромычем, имел неприятную особенность чуть подтравливать, поэтому когда наши афедроны начинали подмокать, приходилось подкачивать поплавок прямо на ходу, для чего из оранжевого покрытия на свободу была выставлена трубка, диаметром и длиной сильно смахивающая на негритянский фаллос.
- Двацать пять качков, - кричал Глухов, обхватывая губами черную резину и краснея от напряжения.
- Через пару поворотов ответим по-джентльменски, - кричали мы в ответ, зная, что придёт и наша очередь краснеть с напруги, выдыхая в темноту скользящего по воде поплавка.
Поскольку выглядело всё это довольно забавно, наш катамаран получил гордое название "Сахарные губки".

Тогда-то, на Зилиме, я и попробовал самое вкусное пиво в мире.

Пока мы скользили по холодной, удивительно вкусной, быстрой речной воде, само собой сложилось правило, по которому на "Сахарных губках" не бухали до того момента, пока немилосердное уральское солнце не начинало клониться ко сну и в остывающем воздухе не прокатывался расплавленный шар тугого аромата цветущих лип. Этот момент казался волшебством. Внезапно таёжный сосновый воздух менялся, катамаран будто бы пересекал невидимый барьер, вкатываясь в невидимую завесу чуть липковатого прозрачного запаха, такого сладкого, что на губах сам собой возникал лёгкий привкус мёда, которым так славятся эти места.
В этот момент мы переглядывались и доставали из мешка бутылку дикой косорыловки. Мы приспособились коптить сало на подожженой лучинке и жрать его с хлебом. Жирные капли падали в водяные завитки, оставляя радужные пятна, и хариусы, следующие за "Сахарными губками" сходили с ума, ловя пятна смешными маленькими ртами.
Поскольку за пределами мира растворителей и политур сложно придумать напиток, мерзее этой косорыловки, нам воленс-ноленс приходилось компенсировать бесчеловечность её вкуса сопутствующими жидкостями. Так появились два замечательных психоделических напитка - "уральский бейлиз" и "уральский арманьяк", которые как-то примиряли нас с оглушающей красотой тех мест и даровали телу негу, а уму - спокойствие. Готовились они на удивление просто. В первом случае, алчущий делал две дыры в стандартной банке сгущеного молока (помните, с голубенькими ромбами?) и запивал из неё косорыловку, глыкая кадыком и жадно чавкая. Во втором, сначала полагалось понюхать из банки местного медку, потом сделать большой глоток гадостного бырла и в тот самый момент, когда волна горько-сладкой слюны жгучими слезами была готова вырваться из-под стиснутых в муке век, нужно было медленно потянуть в себя этот мёд, чей аромат смешивался с липовым ветерком, спускавшимся с гор.
Проблема была в одном - будучи даже исправленной нашими гастрономическими кульбитами, косорыловка всё же оставалась напитком крайне жёстким, требовавшим нешуточного мужества и аккуратности в применении. Через четверть часа после первого "полтинничка" у вас немедленно возникало чувство, что вы способны если не выпить весь Зилим, то по крайней мере отхлебнуть из него изрядную часть.
Где-то в середине нашего плавного путешествия солнце внезапно решило доказать нам, что разговоры об ультрафиолете, протуберанцах, жестком излучении и прочей умной фиганде - вовсе не выдумки научно-популярных журналов. Оно вдруг побелело и уменьшилось, словно лучик в лупе, которой мы детьми выжигали узоры на лавочке. К счастью, омуты глубиной в метр-полтора стали попадаться всё чаще и мы пластмассовыми солдатиками плюхались в них с катамарана, не утруждая себя принятием красивой позы Настоящего Ныряльщика.
На наше несчастье, именно в тот самый день матросы с "Дизеля Заполярья" решили поставить мировой рекорд по любительской гребле, и упороли вниз по течению, как ополоумевший от ужаса заяц, преследуемый стаей борзых. Поворот за поворотом мы искали на водной глади оранжевые пятна поплавков "Дизеля...", но они оторвались слишком далеко. Каждый поворот казался живописнее предыдущего, казался идеальной стоянкой, местом, где хотелось бы поселиться навечно и встретить там свой смертный час, и мы на "Сахарных губках" яростно матерились на ретивых походников, которые херачили вёслами, как обдолбанные шаолиньские монахи. Проблема обоих экипажей заключалась в том, что вся пригодная для приготовления ужина провизия находилась у нас, но котлы, ножи, посуда и прочая утварь усвистала в неизвестность вместе с "Дизелем Заполярья".
Тут я сделаю небольшое отступление для тех, кто не представляет себе технологию передвижения на катамаране. Кат - это два резиновых поплавка, покрытых более прочным, кожаным (или псевдокожаным) чехлом. Между ними натянута сетка, на которой гнездится багаж, а гребцы восседают на поплавках, по-турецки скрестив ноги и подложив под дупу некое подобие седалища из подручных материалов.
Почувствовав, что плечи чуть ли не дымятся под обжигающими лазерами башкирского солнца, мы набросили рубашки, но... Совершенно забыли о голых ногах, умудрившись спалить внутреннюю поверхность бёдер, которую "Кама-сутра" называет одним из чувствительнейших телесных мест, чуть ли не до пузырей. Правда сначала, в погоне за сумасшедшими гребцами "Дизеля..." мы этого совершенно не заметили, притупив чувства косорыловкой и во всё горло распевая "Ехали на тройке с бубенцами". Но расплата за легкомыслие не замедлила себя ждать, хе-хе.

В ту минуту, когда мы уже практически сговорились не догонять рвущийся к рекордам "Дизель" и переночевать на первой попавшейся отмели, заправившись хлебом и печёным салом, Зилим вынес нас к огромной скале, представлявшей из себя равнобедренный треугольник и более всего похожей на акулий зуб. С галечной отмели серебрился седенький дымок, "Дизель Заполярья" беспомощно-бесстыдно лежал на берегу пузом кверху, просушивая потемневшую за день крышку поплавков. На загривке небольшой волны, образовавшейся в вихре течения, огибающего полуостров под скалой, "Сахарные губки" въехали на галечник, мягко прошуршав подспущенными поплавками по отмели. Последний час мы жарко обсуждали, как гордо мы бросим в лицо матросов "Дизеля" наше "йоб-вашу-мать-какого-хуя?!", но, когда "Губки" замерли на каменной отсыпи, мы попросту утратили дар речи. Ослепительно белая, как известь, скала ракетой вздымалась в небо. Стремительно чернеющий в сумерках лес что-то нашёптывал, истекая запахом горячей хвои. Изгиб течения по-детски лепетал что-то, чуть пришепётывая пенными бурунами. Венчал этот дивный пейзаж Монументальный Хуй, весьма натуралистично вырубленный неведомым умельцем из огромной поваленной сосны, торчащей по-над рекою...

И тут нам пришлось встать с поплавков. В первую секунду мне даже показалось, что я слышу треск обожженной кожи, до того больно было разгибать ноги. Весь экипаж "Губок" в растерянности замер на берегу, раскорячивши ноги колесом, в позе всадника, из-под которого только что усвистал конь. Каждое движение причиняло невыносимую боль. Я даже не помню, когда я так сильно обгорал, да ещё в таком затейливом месте.
- Чего это вы? - спросил командир Ярик.
- Сдаётся нам, ногами пришёл пиздец, - нестройно ответили мы, с беспокойным удивлением глядя на свекольный багрянец, покрывавший наши бёдра изнутри.
- Температура уже поднялась? - отечески спросил командир.
- Да тут уже как бы и похуй, - сказал я, стискивая зубы, чтобы не заорать.
- Ты лучше скажи, ты ведь специально тут стоянку устроил? Из-за этого Хуя? - спросил Ромыч, кивая в сторону монумента.
- А то. Может у вас теперь лучше стоять будет, - заржал Ярик.
- Да куда уж лучше, - буркнул Глухов и кое-как побрел в сторону костра, странной походкой человека, который боится обхезаться, не добежав до туалета.
И тут раздался какой-то воистину нечеловеческий рёв. Мы повернули головы, рука инстинктивно потянулась к ножу. Из леса с пугающей скоростью вылетел Фёдорыч. Яростно матерясь и визжа, пробегая мимо распетрушенных рюкзаков, он молниеносно зацепил флакон с шампунем и плюхнулся в ледяной Зилим.
- Не понял, - сказал я, взял топор и двинул в молодой ельник, скрипя зубами при каждом шаге. Сзади что-то орали, но из-за подступающей дурноты я не обратил внимания. Проскрипев босыми ногами по остывающему в вечернем воздухе галечнику, я вошел под влажный полог леса и сразу понял причину такого странного поведения Фёдорыча: мириады крохотной мошкары облепили лицо. Я моментально выбежал обратно на отмель. В волосах копошились и зудели сотни маленьких кровососов. Визжа и воя, как пикирующий бомбардировщик, я влетел в Зилим мимо Фёдорыча, попутно выхватив из его рук шампунь и стал яростно тереть башку. Когда через пару минут невыносимый зуд прошел, я различил рассудительный басок командира:
- Я ж тебе ору, ору, а ты... Нельзя здесь без шапки в лес заходить. И вот ведь парадокс - на берегу никакой мошки, никаких комаров практически.
Я ополоснул с лица остатки пены и увидел, как Ромыч стоит по грудь в воде, колыхаясь под напором течения, а на лице его играет блаженнейшая из улыбок. Рядом с ним, с тем же экстатическим выражением, стоит Фёдорыч.
- Вы это чего? - спросил я странную пару.
- Ноги, - шёпотом ответил Ромыч. - Ты чувствуешь? Ноги?
И действительно, в ледяной воде обожженная кожа почти не напоминала о себе. Только слегка сводило яйца, да смешно щекотали ноги глупыши-хариусы.
- Глухов! Глухов! Давай сюда, - заорали мы в строну берега.
Худющий как Кощей, Глухов с сомнением трогал босым пальцем ледяную волну, потом покряхтывая полез в воду, ойкая и матерясь на каждом шагу, но как только вода доползла до бедер, он замолчал с глуповатой улыбкой и только покачивался в такт волне, как выпь. Мы стояли с идиотскими рожами, утратив дар речи от блаженства. И тут Ромыч совершил чудо.
Он распотрошил свой огромный рюк, покопался в недрах и извлек на свет несколько полуторалитровых бутылок пива. Настоящего. Холодного. Пива. Каждую ночь он доставал его и прятал в воде, чтобы потом аккуратно упаковать в глубь рюкзака.
Стоя по грудь в ледяной воде, я сделал глоток. Свежая, божественная горечь прокатилась по пищеводу. Я рванул было еще пару быстрых хапок, но удержался, чтобы продлить удовольствие.
- Ебать-колотить, - сказал Глухов со слезами на глазах. - Я в жизни такого вкусного пива не пил.
Ромыч стоял, запрокинув голову и разглядывая сахарно-белую скалу, нависшую над заливом.
- Я подумал, что хорошо бы вот так открыть пивка. Когда до жилья хуй знает сколько километров. Тащить его я, конечно, конкретно заебался. Но подумал, что раз уж всё равно эту тяжесть переть, то надо открыть его в самом красивом месте. А здесь - самое оно.
...
Но всё хорошее когда-нибудь приходит к концу.


==================
продолжение, я надеюсь, вы сможете прочесть в моей книге, которую издатель намерен выпустить уже в этом году.