photo отсюда
Мне всегда было интересно, что такое альтернативная проза. В глубине души я всегда понимал, что необходимыми признаками альтернативной прозы являются оранжевая обложка, иностранное имя и вступительная статья, испещрённая прилагательными типа КУЛЬТОВЫЙ, набранными капслоком. Не, серьёзно. Я искренне не понимал, что такое альтернативная проза. Она должна повествовать об каких-то альтернативных (почему-то сразу напрашивается определение "альтернативно одарённых") героях? Там должна присутствовать альтернативная композиция? Или альтернативные отношения? Типа носом в ухо? Или как? Короче: все эти буквы - они альтернативны чему?
И вот на днях мне было откровение. Выступал я на "Жывом голосе". Это когда блоггеры и прочие пишущие люди собираются в каком-нибудь заведении и зачитывают свои скромные шедевры вслух. Движимый пещерным эксгибиционизмом и тайным желанием снискать себе дешёвой славы, я ухватил микрофон и начал резать правду-матку про "жысь поломатую". Ну вы, френды, всё это знаете-читали. Прочёл, спустился, а мне товарищи и говорят, что пока я жёг глаголом, в зал ресторана, где мы устроили этот небольшой вечер, вбежала тётенька и с праведной яростью хунвейбина начала кричать, что вызовет милицию, что мы устроили безобразие, что она не позволит так издеваться над русским языком и вообще эту вакханалию надо прекращать.
Товарищи степенно намахнули по стопарику и спросили: "тётенька, вы кто?". Эриния Гарпиевна сказала, что она типа сотрудница ресторана. Чем создала у выпивающих блоггеров стойкое убеждение в том, что ресторан имеет своё неповторимое, рискну сказать, альтернативное лицо. Каковое, правда, призналось, что трудится в оплоте буржуазной хаванины скромной гардеробщицей. Но днём волокёт непосильный крест учительницы русского языка и литературы, вследствие чего "не позволит" и далее по тексту. Товарищи мои (ну вы их знаете) - люди верного постава, объяснили тётеньке, что я типа молодец, что милицию не надо, что тут тоже своего рода культурненькое действо. Клокоча и брызжа, учительша удалилась в логово к шубам и плащам, откуда - я уверен - взывала к духам Белинского и Латунского с мольбами покарать осквернителей. А я, тем временем, вопил со сцены "ебать Таню, надо ебать Таню" и пел Shine on, you crazy diamond (пум-пурубум).
Не знаю, возможно произошедшее - всего лишь легенда, которую тут же породили дорогие мне соратники исключительно из симпатии ко мне. Не знаю, я был увлечён чтением, завыванием и корчами. Но. На минуту я представил себе красивое лицо и статную фигуру своей школьной преподавательницы литературы и русского языка, Ангелины Николаевны. Её лепной профиль, увенчанный волосяным пергидрольным гнездом с таким количеством лака, что оно вполне заменило бы любому спартанцу шлем. Её золотые зубы, которым позавидовал бы любой каннибал. Её тяжёлые золотые серьги, медленно покачивающиеся в ушах, покрытых сетью морщинок, как у слона. И по моему лицу пополза злорадная улыбка. Ангелина Николаевна, честный ленинец, пламенный патриот (о, поверьте, она заслуживает отдельного рассказа), свято верила, что наивысшим пиком развития литературного процесса в ХХ веке является повесть Виля Липатова "И это всё о нём".
Я представил, как зачитываю "Краткую историю сексуальных оргий на Южном Урале" ей, скажем, за чашечкой чаю с малиновым вареньем (хотя, сушёные детские ушки и пальчики тоже вполне могли бы оказаться на её столе). И буквально увидел внутренним взором, как красивое лицо наливается багрянцем, а из златозубого рта вырывается ультразвуковой визг, переходящий в кабаний всхрап... Я не могу перестать улыбаться. Я никак не могу перестать улыбаться.
