Кэндзи Маруяма

Залез в ванну, открыл любимый сборник Кэндзи Маруямы и залпом прочёл "Течение лета". Полсотни страниц. Сварился, пока читал. Вылез чуть живой, но счастливый. Кэндзи Маруяма - мой бог. Я начал писать после того, как прочёл его "Сердцебиение".

минутка

и вот она, редкая минутка, когда пармезано-помидорный салат доеден, в кружке остался буквально глоток пива, за окном не на шутку разыгралась настоящая осень, и хочется попиздеть. Как ты? Я нормально. Ужин примирил меня с действительностью, будь она неладна.

Сегодня к нам пришла девочка, рассказавшая пиздецкакуюисторию. Жила она, за как говорицо, была, и внезапно решила занырнуть в ванну. Воды набрала, как честная. Ничего, как говорится, не предвещало. Девочка совлекла с себя покровы. Решила отрясти с себя прах этого мира. Посредством мыла и мочалки, главных друзей пионэра. Совлекши, она окунула свежее тело, недавно народившее розовую смешную зверушку по имени Доча, в воду. И тут ванна почему-то хуйнула вниз, в подвал.

Ванна старая и чугунная, но до сих пор вела себя прилично. Но вчера почему-то она решила, что она - посланец Аида и уронилась поближе к центру Земли, сквозь издряхлевший пол и сломала девочке пальцы ног. Хорошо, что полуторамесячная Доча ровно дышала в две розовые дырочки того, что через пару лет назовут носом. И не видела, что ейная мама внезапно сделала айне кляйне Дырка в полу.

А так-то всё заебца. Сегодня, правда, я впервые за долгие годы восхотел избить человека. Но мучительно схватил себя за какие-то внутренние отростки того, что принято называть волей. О чем пожалел. Ибо некоторые люди воистину заслуживают брацких пиздюлей.

Ну всё, что-то я заболтался. Пока, дружище, надеюсь, что хотя рок-н-ролл мёртв, но ты-то ещё понемногу коптишь ту унылую серую хуйню, которую мы по инерции называем небом.

тутовник

и вот ведь пиздец какой: проснулся от того, что до смерти захотелось тутовых ягод. Но не так, чтобы сидеть - как сейчас - за своим любимым столом и лопать тутовник, созерцая любимые розы, одуряюще пахнущие с подоконника. А чтобы голышом, чтобы босыми ногами шлёпая по прогретой пыли, чтобы рубашкой махая, чтобы вокруг плюс сорок, чтобы воздух звенел от жара, чтобы камни трескались, чтобы мне снова двенадцать лет, чтобы... Чтобы...


чтобы с утра, скача на одной ноге, уже обутой в сандалию, пытаться одновременно напялить вторую сандалию на ещё босую лапу, сжимая в руке кусок белого хлеба с мёдом, пихнуть ободранную голубую калитку боком, вывалиться в проулок и мчаться по перегоревшему навозу к сбросу, туда, за поворот, где на бережок выползают греться "китайки", такие огромные, что там, в России, никто не верит, что есть на свете такая рыба, чтобы по дороге дёрнуть с колхозного поля пару кукурузин, чтобы потом сварить их с солью.

чтобы объевшись медовых зёрен, завалиться в тени камышей и высматривать чудо-зверя по имени Выпь, похожую одновременно и на птицу и на чёртичто, чтобы сквозь дрёму слушать, как уходит по сбросу с хлопковых полей прозрачная стеклянная вода, в которой лениво поворачиваются тёмные сазаны, чтобы потом брести домой, таща за собой неподъёмный от холодных рыбин кукан, чтобы заходить в дома к родным, до оскомины есть алычу, пуляя сопливенькими косточками через пальцы, словно скручивая ими, пальцами, чей-то невидимый нос в "сливу", чтобы задохнувшись от аромата свежего чурека, вгрызться в серединку, проесть там дырочку и смотреть сквозь неё на убегающую вдаль сонную улицы, чтобы слушать горлинок, поющих в розовом дереве, заплетшем всю западную стену нашего домика, чтобы поставить на стол банку с богомолом и смотреть, как интеллигентно он поедает противных мух, словно недобитый буржуй, держащий рябчика, чтобы потом ещё читать, валяясь в винограднике и, взвизгивая, плюхаться в жестяную ванну с прогретой водой.

чтобы потом снова бежать, взбивая пыльные облачка, за вадиковой ослицей, старой и капризной дурой, чтобы потом самому взгромоздиться на грязную кошму, заменяющую седло и превентивно стукнув старую дуру по носу, крикнуть "а пошла!", и гарцануть по улице до хауса, где почти никого нет, потому что все спят, у них сиеста.

чтобы умирая от усталости, доехать до тётианиного домика, отправить старую дуру-ишачку домой, беззлобно хлопнув её по войлочному боку, потискать собак, пойти на старую летнюю кухню, налить ледяного мутного кваса, и, вопя от ужаса, разогнать пауков в кладовке, выгребая на свет кучу старых "Вокруг света" и "Наук и жизней", сладко пахнущих прелой бумагой, чтобы пока не опустится прохлада, рыться в них, чувствуя себя археологом, пока не придут Взрослые.

чтобы потом пойти на улицу, где все наши уже сидят на старом поваленном столбе и играют в "палача", чтобы договориться на завтра пойти на большой арык, чтобы когда это невозможно далёкое "завтра" наступит, упасть на скользкую глину в тени узловатой чинары и, уваськиваясь соком, жрать тутовник, размазывая его по лицу, бултыхая ногами в молочной воде, пугая змей. Тутовник... Тутовник...

...а ведь всего-то навсего вчера купили арбуз. И съели его с чёрным хлебом. И началось... Ёбаный сон... Бляцкий ёбаный сон... Где все были ещё живы.

анекдот

- Как ты можешь драться, если носишь очки?
- А я сначала внимательно смотрю, а потом бью по памяти.

----------
очень смеялся

Amy Stein

и снова моя любимая Эми Стайн. http://www.amysteinphoto.com/

пятое письмо невидимому другу

Знаешь, в нашей деревне уже наступила осень. Как она умудрилась вкрасться в элементы повседневности так исподволь - ума не приложу. Но листья романтично сыплются, похрустывая на лету как камушки под приливной волной, туманы, спускающиеся с гор, становятся все непрозрачнее с каждым утром, и иногда кажется, что эта молочная пелена вползет через распахнутое окно и в мою розовую спальню, погрузив весь дом в зимний анабиоз.

Не, серьезно: сегодня, выйдя поутру на балкон, по обыкновению, с чашкой темной растворимой бурды, я даже протянул руку, намереваясь отхватить от тумана изрядный клок. Не вышло. Отчего лицемерное ощущение того, что я постоянно упускаю в жизни что-то самое важное, только усилилось.

Я знаю, что это всего лишь морок, но именно такие лживые тени, которые отбрасывает осень на сознание, и заставляют меня относиться к этому времени года с настороженностью. Вчера я даже не смог допить полуторалитровую бутылку пива. Всему виной осенний прозрачный сплин.

Я смотрю на стакан апельсинового сока, пронзительно-желтый на фоне молочно-белой пелены. По радио веселятся итальянцы, так популярные в 80-е годы. В кафе пусто, за окном из тумана на секунду проявляются машины, чтобы тут же раствориться в завитках холодного белого покрывала. И только их явное иностранное происхождение говорит мне, что я по-прежнему нахожусь в 2009 году.

новое письмо к невидимому другу

картинка отсюда

Я давно хотел сказать тебе, что постоянные разъезды всегда настраивают меня на философский лад, что как-то входит в резонанс с предчувствием осенней хандры, когда в голову невольно лезет всякая сентиментальная чушь, типа обрывков несостоявшихся (возможно, что к счастью) романов, звуков саксофона из "Последнего танго в Париже" или детских воспоминаний о том, как мы лопали тутовник, валяясь в полуопустошенном арыке летом 77- го года.

Когда б я был подростком, всенепременно устроил бы небольшую трагедию из наших перманентных расставаний. Но арба скрипит, да едет, жизнь катится по поворотам, и сейчас все эти неприятности воспринимаются даже не как досадливая помеха, но скорее как приправа к привычному блюду, которое вдруг начинает проявлять новые нюансы вкуса. Черт, как жаль, что я не обладал этим чувством лет, скажем в двадцать пять! Впрочем, ты говоришь, что я медленно взрослею. Все тк говорят, да я и сам обычно не упомню, сколько мне лет, ты же знаешь, мне всегда будет семнадцать, даже когда яйца поседеют.

Корейские автобусы - самые нарядные в мире. Я сейчас как раз еду в автобусе Daewoo, тут сплошные рюшечки, шторочки и пр. Очень напоминает деревенские интерьеры с салфетками на телевизоре, извечными коврами, гобеленами-с-оленями и горой подушечек, укрытых гипюровым покровом. За окном уже совсем темно, от сентября никуда не деться и влажный воздух кажется каким-то слезливым. Невыносимо хочется курить - кальян отлично смотрелся бы в этом пряничном интерьере! Но здесь трясет и уголь бы постоянно просыпался на пол, усеянный меленькими звездочками.

Обнимаю, твой вечно молодой М. Быть трезвым в сентябре - отвратительно. Надеюсь, ты это помнишь.