Есть люди, созданные, чтобы вдохновить человечество на подвиг. А есть те, что рождены вдохновить женщину сгонять за пивом и чего-нибудь сварить. Таков, например, я. Ибо я с удовольствием беру на себя некоторые (обычно, самые приятные) грехи человечества, чтобы покаянно склонив голову, прошептать со слезами сострадания: "Смотри, человечество! Аз есмь сын твой... Смотри же на меня и никогда, как я, не делай".
Я ем так, как летают некоторые большие хищные птицы: свободно, гордо, не таясь, а как бы показывая нелетающим горизонт парения. Вилка в моей руке лежит как меч в руке самурая, спокойно, но мощно, с грацией пумы, изготовившейся к прыжку.
Вообрази же мое разочарование, дорогой друг, когда я зашел в самую фильдеперсовую харчевню здешних мест, буквально приют местных олигархов, и обнаружил скатерть в таком состоянии, что будучи одетым в светло-серый, практически белый свитер, человек не сможет положить руку на стол без боязни испачкать рукав. Брызги на стенах свидетельствовали о том, что приходит сюда народ широкий и нескучный и по вечерам тут весело.
Что же мне оставалось делать? Ну конечно же завести интрижку, перешедшую в роман, томительный и иссушающий, но захватывающий. И конечно же это - роман с едой. Точнее, с кулебякой. Нежная, податливая, пухленькая, неброская с виду, она таит в себе бездны начинки из квашеной капусты. И всякий раз, возвращаясь в гостиницу, я предвкушаю нашу встречу и сердце мое внезапно дает неожиданную синкопу, пропуская на долю секунды положенный удар. Я несу ее в гостиницу нежно, как если бы поддерживал ребенка, и только страсть, пылающая в кончике каждого пальца, не дает забыть об истинном смысле этого внешне целомудренного прикосновения.
Я некоторое время любуюсь на нее, как беззащитно лежит она на столе, источая аромат, ведущий меня на грань безумия. Я не хочу хапнуть все наслаждение одним рывком и потому нарочито неторопливо совлекаю с нее полупрозрачный полиэтиленовый покров, вдыхая каждую молекулу этого восхитительного сладкого запаха теста, который вот-вот сменится резким ароматом начинки, как только я сделаю первый долгий укус...
И дальше только водоворот неистового наслаждения, в котором весь внешний мир, с его сиюминуными амбициями и мелочными обидами, исчезает, поглощенный этим сумасшедшим вихрем глупой, нелогичной и немного стыдной, но такой бессовестной любви. Я и кулебяка с квашеной капустой... Это танго. Это гром боевых барабанов вдалеке за линией гор. Это трель прозрачных флажолетов, исчезающая в тумане...
А сегодня ее не было. Как обезумевший бродил я вдоль прилавка, бесплодно обшаривая полки слезящимися глазами. Она не дождалась... Чей-то другой - наверняка дурнопахнущий и грубый - рот впивается сейчас в ее нежную мякоть, чьи-то слюнявые губы елозят по сладкой корочке, чей-то чужой наглый язык раздвигает тонкие кисловатые волокнца в ее жаркой глубине!
Я попытался искать утешения с городской булочкой, чья глуповатая кокетливая завитушка подмигнула мне с соседнего прилавка. Но как можно сравнить ее тупой приторный сахарный вкус с богатством ароматов кулебяки?! Я жадно рвал ее зубами, ненавидя себя за слабость плоти, толкнувшей меня в к этой дешевой слащавой булке, и эта ненависть подхлестывал во мне жывотный аппетит, с которым я вновь и вновь кусал, отрывал и пережевывал... После я сидел, опустошенный, на краю ванны, c тупой безразличностью робота чистя зубы, опошленные этой дурацкой изменой.
Мороз заволок окно пушистой шубой инея и сквозь него полнеющая луна напоминает мне мою любезную, такую вкусную, нежную и запашистую кулебяку. И когда я против воли поворачиваю голову к окну, мне стоит большого труда не хлюпнуть носом. И только одна мысль придает мне сил и помогает уснуть после часовых метаний по одинокой гостиничной койке: "Когда-нибудь я обязательно встречу тебя снова! И уж тогда я вопьюсь в тебя зубами так, что твоя нежная корочка беспомощно захрустит под напором моих безжалостных клыков".
