Помимо самаритянских чувств, присущих всякому выпившему, нами двигала благородная педагогическая цель: моему сыну вот-вот должен был исполниться год. А тут - кот. Присутствие в семье кота, по нашему мнению, моментально должно было взрастить в чаде милосердие к ближнему и прочие благородные свойства, так ценимые нашей дурацкой интеллигенцией.
Староверов уехал домой, а мы остались жить. Поскольку моя бывшая не отличалась особенной любовью к животным, жизнь Пряника сладкой не была. Я поступил на военную службу и начал пить. Сын начал ходить и даже бегать. А бывшая пыталась с этим как-то сладить. А в центре всего этого был несчастный Пряник. Мы обитали в крохотной комнатухе, размером чуть больше туалета, а теснота, как известно, мало способствует развитию христианских добродетелей.
В общем, я до сих пор чувствую себя виноватым перед Пряником... Но потом мы уехали из той маленькой конурки и Пряник достался моей тётке. Которая решила компенсировать ему месяцы страданий повышенной дозой человеческой любви. И докомпенсировалась на свою голову. Последние годы любимым развлечением Пряника стали "охотничьи обнимания". Он садился "сусликом" напротив тётки и начинал выжидать момента, когда она отвлечётся. И в тот момент, когда она либо тушила сигарету, либо ставила на стол кофейную чашку, Пряник отчанно прыгал ей на шею, обнимая её обеими руками. И так замирал, урча и похрюкивая. Тётка ругалась, спихивала его, вела с ним профилактические беседы о неприкосновенности частной жизни старых тёток, объявляла ему бойкоты... Но Прянику было похуй. Он снова садился сусликом и снова бросался обниматься, как полоумный суицидник - в омут.
Так продолжалось много лет. У тётки завелся цверг-шнауцер Зурик, брутальный зверь карманного размера, которого ребёнок называл сверх-шнауцером. Потом приблудилась кошка Вася, существо вредное и самолюбивое, как провинциальная актрисулька, постаревшая, но всё ещё мнящая себя примой. Но Пряник по-прежнему обнимался.
И вот вчера он умер. Я говорю, ну пора и честь знать, девятнадцать лет - приличный срок для кота. А она говорит, он же мне друг был. Я говорю, это понятно, но надо как-то держаться. А она говорит (и я представляю, как она медленно выдыхает дым и скручивает бычок в пепельнице, придавливая его когтистым пальцем, увенчанным каким-нибудь крупным кабошоном), милый, я тебе обещаю - я держусь. Вот и держись, говорю. А сам чувствую - врёт, не держится. То есть держится, но так себе. Железный человек, гордая женщина. А тут такой Пряник.
И ты знаешь, милый, говорит, за пару дней они (то есть слегка сумасшедший вечный ребёнок Зурик и "эта стервь" Василиса) перестали его видеть; Вася перестала его мыть. Как будто он исчез. А я, говорит, не могу же его на помойку снести, он же мне друг был, друзей по помойкам не бросают. Вызвала службу. Забрали.
Денег поди взяли, спрашиваю. В трубке пауза. Ну да,.. говорит, взяли... Сколько, спрашиваю. В трубке буквально становится слышно, как волокна дыма ползут по пластиковому динамику. Не скажу, дорого, говорит. Перестань, говорю. Она держит поистине какую-то мхатовскую паузу и как-то пристыженно говорит "тыщусто".
Ну ёооооооооооопвашу мать, ребята. Ну вы и охуевшие. Так мне подумалось. То есть вы забрали у седой как лунь старухи с вылинявшими глазами тысячу сто рублей и крохотного котейку мёртвого, чтобы его выбросить? Охуенный бизнес! Или таки нет? Я ошибаюсь и сейчас трупик Пряника лежит где-то в пряниковом мавзолее, среди мрамора и родонитовых колонн? Данунахуй.
Нет, милый, а что я могла поделать? Он же мне друг был столько лет. Девятнадцать, если быть точным. А я сижу и думаю, собака ты, Пряник. Не мог хоть до старого-нового-года дотянуть? А эти как, спрашиваю. Зурик рядом, говорит, а этой стерве что сделается? Тоже тут. Ну и ладно, говорю. Милый, я держусь. Хорошо, говорю. Хорошо.
